Красноярская краевая научная библиотека (kraevushka) wrote,
Красноярская краевая научная библиотека
kraevushka

Categories:

1952. Безвозвратная деревня

Десятого декабря 2015 года состоялось награждение победителей премии «Большая книга». Третье место занял Роман Сенчин за  книгу «Зона затопления», повествующую о трагедии переселения сибиряков - наших современников  вследствие строительства очередной ГЭС.  Подобные переселения на протяжении всей истории гидростроительства сначала в СССР, а потом и в России чрезвычайно редко, в отличие от стихийных бедствий, попадали под прицелы различных СМИ –  ведь это всего лишь неизбежные издержки промышленного производства: плотину строят – брызги летят.  Но невидимые миру слезы и большая трагедия «малого переселения» - как раз та социальная проблема, мимо которой не смог пройти писатель.

Senchin_Kult_12_01.jpg

Кто-то из медийных лиц сказал: «По любому литературному произведению всегда заметно отношение к нему автора». Золотые слова! Порой читаешь роман или повесть в толстом журнале, и вроде бы до поры до времени все замечательно: и социальная проблема имеется, и образы героев интересны, и психологическая подоплека сюжета захватывает. И вдруг бац – что-то словно переключается в тексте: будто спохватившись, автор начинает нашпиговывать его, по аналогии с голливудскими боевиками, остросюжетными элементами: стычки с бандитами и властями, вербовки в секретные агенты, драки и перестрелки, гонки с преследованием при участии полиции, мафии  и прочих «крутых парней».Причем наворотов  на  страницах такое количество, что голова моментально приходит в состояние под названием «мозги набекрень». Сначала возникает недоумение – ведь все эти сюжетные кульбиты в данном тексте явно не соответствуют тем границам жанра, на который произведение претендует, например,  социально-психологического романа и выглядят нарочитыми, вымученными и лишними в решении поставленных художественных задач. Тогда зачем? Ответ приходит тут же: произведение для самого автора – лишь средство достижения популярности и привлечения читательского интереса, что автоматически лишает сей  «опус» художественной цельности серьезной литературы и превращает хоть, порой, и в занятную, но в стандартную единицу масскульта.

Тем более отрадно, что сохранились в отечественной литературе писатели с большой буквы,  приверженцы классических традиций, трепетно относящиеся к каждому собственному «детищу». Они не будут рядить его в яркие перья и боевую раскраску индейца и заставлять плясать вприсядку перед каждым встречным, потому что главное для них – донести через художественный образ своего создания разочарование, боль, страх, отчаяние, мечты и надежды других  так  же убедительно, как свои собственные. Именно к таким авторам относится Роман Сенчин,  для «нового реализма» которого характерны документальные сюжеты и документальная же скрупулезность в изображении постсоциалистического российского пространства в том однообразии повседневности, от которого, как от чумы, яростно пытаются убежать в яркий мир фантазий и лихих сюжетных комбинаций многие его собратья по перу.  И герои Сенчина, за редким исключением - ничем не примечательные, заурядные, легко узнаваемые,  подобно соседям по подъезду - но определенно подходящие для дополнения чертами homo sapiens-21 бессмертного образа  вечно страдающего от разных социальных передряг «маленького человека».

О том, какими страданиями обернулась потеря родных деревень для крестьян, насильственно переведенных в разряд «городских» - безземельных и безработных – я уже писала в посте «От потопа до потопа» (по рассказу «Миражи на дне»). Несколько других рассказов книги «Зона затопления» также опубликованы в разных номерах толстых журналов.
Герои одного из них - «Идет вода»  (Дружба народов. – 2015. – N 2.)  - тоже пожинают горькие плоды переселения, став жителями провинциального сибирского городка. Бывшие крестьяне, чтобы скоротать не занятые привычными деревенскими хлопотами вечера, регулярно собираются в доме одного из них на «посиделки».  В монологах стариков, потерявших свою родину – и хроника страшных событий, и воспоминания о светлом деревенском прошлом, и обсуждение найденных в Интернете записок об их родных местах путешественника ХVII века.  А цитируемые под слезы собравшихся строки школьного сочинения звучат как реквием по деревне: «Исключительно удобное место по достоинству было оценено еще в семнадцатом веке. Наши предки наверняка были поражены богатством и красотой этой местности. Кругом непроходимая тайга, где грибы и ягоды, а на лесных полянах – море цветов. Когда-то первые засельники метр за метром отвоевывали землю у суровой тайги, чтобы вырастить хлеб. Поля вокруг были небольшие, словно заплатки. Защищенные от ветров, они давали хорошие урожаи. В реке всегда было много рыбы, в лесу - зверей». Горькому авторскому предположению об «отверженности» деревенского населения от собственной страны, происходящей отнюдь не по его вине, сопутствует иронически-фантастическое резюме: «С минуту молчали, представляя, что вот появилась идея перегородить Москва-реку, построить на ней ГЭС. И началось расселение москвичей по России…».

Хроника последнего дня жизни пенсионерки Ирины Викторовны – так можно обозначить тему рассказа «Чернушка» (Новый мир. – 2014. – N 4).  Нет, она не умирает – всего лишь собирается переехать в город,  но  для нее этот переезд даже хуже смерти -  ведь другого мира,  кроме деревенского,  за семьдесят пять лет жизни она не знала и не понимала. И таких, как она, почитай - все жители Пылево  и еще нескольких десятков деревень: «… в Лесосибирске, Канске, Богучанах, Назарове, Абакане, Саяногорске ждали их квартиры, уже обставленные мебелью, но люди ехали туда, как в вечную ссылку. Рыдали, гладили срубы, заборы, запирали двери, надеясь, что в последний момент все отменится, и они вернутся»; «Они не представляли свою жизнь не здесь — не здесь была черная пустота. Самые жуткие переживания Ирины Викторовны -  страх и отчаяние от потери малой Родины:  дома,  бережно хранящего память о нескольких поколениях большой семьи, земли, на которую невозможно будет вернуться  - на ее месте разольется искусственное море: «Другое… В семьдесят пять лет попадать в другое… Чем, чем она будет жить? Чем переживать каждый день в этой бетонной коробке?..» Словно приговоренная к смерти, мечется она по родной избе перед отъездом, а в ее воспоминаниях всплывает ретроспектива ее собственной жизни и слаженного крестьянского быта родной деревни.  Подробная ретроспектива, в той или иной форме присутствующая  в каждом из произведений книги, неразрывно связана с  лейтмотивом,  восходящим  к деревенской прозе Василия Белова и Виктора Астафьева – поэзией уходящего деревенского «лада».  Он воплощался в гармоничной  жизни - в единстве с природой и по ее законам,  когда  даже тяжкий крестьянский труд шел рука об руку с простыми житейскими радостями и, в лучшие времена – с  крепким достатком: «Да, потрудиться сейчас, в последние перед снегом, перед морозами дни, и зима пройдет хорошо, спокойно. Будут шипеть в печах соком березовые поленья, будет вариться мясо выращенных летом свиней, телят, куриц; из подполья будут поднимать на тарелках соленые помидоры, огурчики, грибы, капусту, арбузы, черемшу; будут тереть со сметаной редьку. Затрещит разлетающаяся по кути рыбья чешуя, пахнёт из открытой банки горлодер. Застучат, как камушки, ссыпаемые из мешка в железную чашку налепленные в ноябрьские вечера пельмени и вареники, а из чашки забулькают в крутой кипяток с лавровым листом и черными горошинками перца. Вырастет на столе горка желтоватой, с бархатистой шкуркой картошки. Достанет хозяйка из духовки противни со сдобами, калачами, шанежками с картошкой, творогом, брусникой, укроет чистым полотенцем. Нажарит пирогов, пермячей, расстегаев, икряников…».  Теперь для Ирины Викторовны и ее односельчан привычный уклад жизни и миропорядок,  существовавший веками,  останется лишь воспоминанием. Но, уезжая, все же  в последний момент она забирает с собой частичку своей крестьянской жизни и единственную родную душу – курицу Чернушку,  пусть и сопровождается ее странный поступок мрачным юмором односельчан: «Ну, кошки у девки нету, а надо кого-то».

13159598.cover.jpg

Пожалуй,  никто из  современных русских писателей после Валентина Распутина 70-х, так пронзительно остро,  максимально пропустив через собственную душу,   не передавал отчаяние переселенцев поневоле, брошенных на произвол судьбы.  Исчезновение с лица Земли затопленных деревень -  не просто трагедия местного масштаба, но аллегория  потери деревенского мира, из которого, собственно, и пошла когда-то вся Русская земля.  Да что там одна страна - безвозвратно уходящий под воду, подобно Атлантиде, огромный пласт изначального крестьянского уклада на урбанизированной планете, оккупированной цивилизацией - катастрофа и  путь в никуда.  Не случайно один из героев-переселенцев рассказа «Идет вода» бессознательно оценивает потерю родной деревни как утрату сакральной защиты: «Там я жил, томился по чему-то такому, по другому. И вот попал в другое, и чувствую – потерял защиту… Не такую, что в смысле, от земли оторвали,  а… другую какую-то… Как объяснить?..»

В целом же, изображение выморочной жизни со всей ее пошлостью и безразличием к человеческим страданиям,  безусловно, роднит прозу Сенчина с прозой его знаменитого предшественника - Антона  Чехова - одного из немногих, черпавшего вдохновение  в убийственной повседневности и видевшего писательский долг в  пробуждении человеческих душ и побуждении их к деятельному добру: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других». (А  Чехов. Крыжовник).

Ольга Кургина
Tags: книги, рецензии, российская проза, современная проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments