Красноярская краевая научная библиотека (kraevushka) wrote,
Красноярская краевая научная библиотека
kraevushka

Categories:

Виталий Николаевич Семин. «Нагрудный знак OST»

Роман Виталия Семина (1927–1978) «Нагрудный знак OST» – первое произведение, прорвавшее плотину молчания вокруг трагической темы русских остарбайтеров в гитлеровской Германии. Автор признавался, как трудно — с «ожогами» и «вскриками» — писалась эта книга, как держало и не отпускало чувство долга перед товарищами по несчастью. В основу романа легла судьба самого писателя, угнанного подростком на работы в Третий рейх.



В пятнадцать лет Виталий стал рабом – его насильно угнали в 1942 году на работу в Германию. «Остарбайтер» (буквально переводится как «работник с Востока») – так в Третьем рейхе называли людей, вывезенных из Восточной Европы с целью использования в качестве бесплатной или низкооплачиваемой рабочей силы. В основном – молодые сильные подростки лет 15-17-ти. Ребят захватывали силой – ежемесячно толпы людей под прицелами автоматов шли к грузовикам, которые доставляли их к формирующимся эшелонам, увозящим их в Третий рейх. Фактически, эти признаки косвенно указывали на то, как много остарбайтеров умирали по тем или иным причинам каждый месяц. Но были и различные агитационные плакаты о том, как хорошо получить опыт работы за границей и пожить в Германии. На немецких фабриках в качестве рабов трудились не только славяне, но и другие народы – французы, итальянцы.


Немецкий агитационный буклет

Платили за работу остарбайтерам копейки – в основном все деньги уходили на скудное питание и одежду. А когда в Германии ввели карточную систему, то деньги перестали платить совсем, ребята работали просто за еду. Как мечтал Виталий поскорее вернуться домой, в родной Ростов-на-Дону! Но ему пришлось работать на разных фабриках Германии до самого конца войны. В начале своего плена Виталий еще верил людям. Он не мог даже представить, какими жестокими могут быть немцы.

«Не могу подавить надежду, что кто-то из немцев хоть в этот перерыв поделится хлебом. Это даже не надежда, а голодный спазм, с которым не совладать. Не дали ни разу. И сейчас, через много лет после войны, я испытываю страх и стыд: ведь все мы люди. Я долго не решался об этом написать. Раньше мне другое казалось страшней. Но постепенно самым удивительным мне стало казаться то, что никому из многих сотен молодых и пожилых, веселых и злобных в голову не пришло дать мне хлеба. У меня ведь особый счет. Они взрослые, а я мальчишка. Я сам был разочарован в себе. Мое лишенное белков, солей, витаминов, истерзанное усталостью тело не давало мне секундной передышки. Страдание переутомлением, голодом, страхом, лагерным отчаянием было так велико, что тело становилось сильнее меня. Только бы сесть, лечь, прижаться к теплу. Они тоже жили на карточки. Сверхнапряжение государственной злобы, оплетавшее их, я чувствовал сильнее, чем они. Было нелогично дать мне хлеба. Но должна же была у кого-то из них в один из рабочих перерывов появиться такая нелогичная мысль!»

Взросление наступило быстро. Виталий понял, что для немцев остарбайтеры – поляки, русские, украинцы, белорусы были людьми второго сорта. А немцы были подлинными хозяевами и господами. Никакого духа интернационализма и дружбы народов, на которых был воспитан Виталий, здесь не было и в помине. Все годы войны он прожил в заводском бараке:

«Здание было трехэтажным, бывшее фабричное здание с цементными, приспособленными под тачечные колеса полами, с большой колоннообразной печкой посредине помещений, которые раньше были фабричными цехами. Печек у нас таких не делают, похожи они на увеличенную во много раз буржуйку, известную по кинофильмам о гражданской войне. Никаких приспособлений для приготовления пищи в такой печке нет – только поддувало и колосники, на которых горит кокс. Живут в таких помещениях от ста до двухсот человек – койки здесь двух-, а к задней стене и трехэтажные. На каждой койке по бумажному матрацу, набитому соломой, и по бумажной подушке, тоже набитой соломой. На каждую койку полагается по два одеяла: одно вместо простыни, другое – чтобы укрываться. Одеяла стертые и сплюснутые от долгого употребления. И все это – деревянные койки, отдаленно напоминающие ряды грубо сколоченных люлек, и бумажные матрацы, и пол, и потолок, и сам воздух – серого цвета, цвета соломенной трухи, которой набиты подушки и матрацы. Лампочек на весь зал три: у входа, над столом и у печи, вокруг которой небольшое, свободное от коек пространство. Лампочки слабые, свет от них тоже серый, соломенный и тоже, кажется, пахнет соломенной трухой».

Только после Победы, в 1945 году, в Германии Виталия нашел отец, который работал в госпитале для советских и немецких раненых. Американцы, вступившие в Рурскую область в 1945 году, где в Фельберте и Лангенберге провел три года русский мальчишка, работая на вальцепрокатном и механическом заводах, передали тогда русских нашим властям, и Виталий Семин вместе с сотнями таких же, как он, демонтировал немецкий завод под Берлином. Там и нашел его отец. После нелегких хлопот отцу «выдали» сына, и несколько месяцев Виталий провел в госпитале, работал регистратором. Сохранилось письмо – выцветшая желтая бумажка, – письмо его к матери, написанное осенью 1945 года:

«Здравствуй дорогая мамочка! Передаю тебе это письмо через замполита нашего госпиталя Сицилию Львовну она едет в отпуск и через дней 20 вернется так что ты можеш с нейже передать мне ответ. Мамочка почему же ты непишеш мне это меня очень беспокоит прашу тебя пиши по чаще. Мамочка я бы тоже могбы приехать в ростов вместе с Сицилией львовной но это бы означало что я сейчас бы пошел в армию а здесь я могу еще несколько отдохнуть еще месяц, а может два а затем тогда я в армию мамочка узнай смогут ли быть для меня какие-нибудь приспиктивы в смысле учебы принимая во внимание мой возраст и то, что я репотриант если есть то напиши. Я сечас живу сравнительно хорошо. Сейчас у нас празники проходят хорошо чего и тебе желаю. Мамочка милая как ты там живеш на далекой родине как у вас там спитанием мамочка ты пишеш что сберегла велосипед мамочка если это тебе надо будет то пожалуйста продай его ты знаеш что это дело такое что его всегда можно нажить лижбы ты жила хорошо. Я слышал что на родине сейчас даже хуже дело с питанием чем у нас здесь. А если это так то вам там совсем плохо А особенно тебе ведь с тобою нет мужчины на которого ты бы смогла оперется. А ведь если я приеду то все равно я смогу с тобой побыть 1-2 ни дели а то и того меньше.
Ну вот это пока все
Крепко Крепко целую тебя Виталий».

Казалось-бы, жизнь начала налаживаться. Виталий вернулся домой, поступил в институт и стал учиться. Но в 1953 году его исключили с последнего курса пединститута – выяснилось, что он скрыл свое пребывание в Германии – страшный грех по тем временам. За Виталием неотступно следили различные «органы». Он предпочел уехать на строительство Куйбышевской ГЭС, а затем учительствовал в далеком хуторе Ростовской области. Учителем он был прекрасным, дети его любили, несмотря на позорное клеймо «враг народа».

В 1965 году в жизни Семина случился новый скандал. Журнал Твардовского «Новый мир» опубликовал его повесть «Семеро в одном доме». Писателя стали обвинять в том, что он очерняет рабочий класс и на семь лет отстранили от литературы. Почти все время Виталий Семин писал в стол, его нигде не публиковали. Морально он чувствовал себя очень тяжело:

«Потеря социального лица, потеря качества. Сам себя как будто ни в чем не можешь обвинить, но чувство вины испытываешь… Особенность его в том (для интеллигента, привыкшего к рефлексии), что, не чувствуя себя виноватым в том, в чем его обвиняют, он винит себя за что-то другое. Ведь всегда в чем-то виноват перед судьбой, совестью, ближними, перед идеалом, наконец… И на этот крючок меня всегда было легко поймать. И ловили! И кто только не ловил!».

В 1970-ые годы Семин упорно работает над «Нагрудным знаком». Вот рабочая запись начала семидесятых:
«Написать все как было. Как было давно. В детстве. Чудовищно трудная задача. Я сотни раз пытался написать о детстве, о Германии, но писал, хотя и не уклонялся от фактической правды, только то, что я сейчас думаю об этом. А ночью этой проснулся от ночного беспокойства, страха и почувствовал, что «оковы тяжкие» пали и все существо мое беззащитно, как в детстве, для впечатлений, для воспоминаний. Вот этой беззащитности мне все время и не хватало. И я вспомнил самое главное – себя маленького в том страшном и огромном мире. И вспомнил запахи так, как они тогда настигали меня, и страхи мои, и надежды, и мою потребность в защите, любви, которая голодом, страшным неудовлетворенным голодом терзала меня все эти три лагерных года. Нет, конечно, если бы вскочил с кровати, схватил ручку и стал бы записывать свои ощущения, я бы не много записал. Между моим ночным видением и словом расстояние огромное. Но все же это ощущение и не совсем пропало».

Первая редакция романа (он назывался «Право на жизнь») была отправлена в «Новый мир» в 1973 году. Вопрос о печатании решался долго, как раз готовилось выдворение Солженицына и в стране царила жесткая цензура. Только в 1976 году в 4-5 номерах журнала «Дружба народов» роман, а точнее, его первая часть, была опубликована.



Одним из первых на роман откликнулся А. Адамович, сказав, что это роман о главной проблеме нашего времени, хотя и на материале минувшей войны, когда над всем, «все себе подчиняя, встал главный из существующих запретов: «Не убий человечество!» В человеке резерв имеется, который включается в обстоятельствах исключительно важных – для всех важных: вдруг вспыхивает в ком-то, как острый лазер, луч нравственного прозрения, далеко вперед проникающий… С этим чудом мы встречаемся в произведениях одного из удивительных романистов последних десятилетий – Виталия Семина».

Книга вышла и за рубежом: в Польше, Чехословакии, ГДР, ФРГ. Спустя много лет Виталий Семин снова оказался в Германии и посетил места, где в огне войны пропала его юность. Виталий Николаевич Семин ушел из жизни рано. Ему было только пятьдесят лет, когда у него случился разрыв сердца. До последнего часа он работал над книгой, ведь роман «Нагрудный знак OST» был до конца не окончен. Германия никогда не уходила из его памяти. Писатель не зря говорил: «Настоящая мысль вызревает 25-30 лет. Жизни на нее не хватает».

Марина Резник
Tags: война, книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments